Катя и Иван стояли на краю. Казалось, тишина в их квартире стала гуще воздуха, а слова, которые ещё можно было сказать, давно растворились в ней. Развод витал в каждом углу, в немом взгляде через утренний кофе, в отдельно взятых выходных. Последней попыткой, на которую согласились оба — скорее от усталости, чем от надежды — стала странная терапия. К ним на месяц должен был поселиться Комментатор. Человек, чья работа — озвучивать вслух то, что они думают и чувствуют, но давно перестали произносить.
Первый день был неловким спектаклем. Комментатор, мужчина с тихим голосом и внимательными глазами, сидел в гостиной, наблюдая. «Катя сейчас размышляет, что Иван нарочно громко переворачивает страницу газеты, — прозвучало вдруг. — Ей кажется, это демонстративное безразличие». Иван вздрогнул, отложил газету. «Иван, в свою очередь, чувствует укол. Он просто пытался найти статью о ремонте балкона, о котором они говорили полгода назад». В комнате повисло молчание. Они смотрели не друг на друга, а в пространство, где только что висели их неозвученные обиды.
Дни текли, превращаясь в череду откровений, которые резали слух своей обнажённостью. За завтраком Комментатор отмечал: «Катя хочет спросить, помнит ли Иван, что сегодня годовщина их первой поездки к морю. Но боится, что он забыл, и её вопрос прозвучит как упрёк». Иван, не поднимая глаз от тарелки, бормотал: «Помню». И после паузы добавлял: «Купил билеты. На то же самое место. Хотел сделать сюрприз». Катя замирала с ложкой в руке, а Комментатор мягко констатировал: «Сейчас она испытывает смесь радости и стыда за свои подозрения».
Бывало и больно. Во время спора о потраченных деньгах Комментатор произнёс: «Иван думает, что Катя его не уважает. Ему кажется, её пренебрежение сквозит в каждом жесте. Это чувство для него горше, чем сам долг». А следом: «Катя же не видит пренебрежения. Она видит только страх — что их общая жизнь рушится, и она бессильна её склеить. Её гнев — это крик о помощи, который она сама не слышит». Слова повисали в воздухе, лишённые привычной ядовитой оболочки, обнажая хрупкую сердцевину страха и тоски. Ссора гасла, не успев разгореться, оставляя после себя не злость, а усталое понимание.
К концу третьей недели что-то начало меняться. Необходимость в постоянном голосе посредника стала меньше. Они сами начали ловить эти немые мысли, пытаться облекать их в слова. «Я, пожалуй, завидую твоему спокойствию на совещаниях, — как-то сказала Катя за ужином. — А я всегда так нервничаю». «А я всегда восхищался, как ты с этим нервом живешь, — ответил Иван. — Мне кажется, это и есть настоящая сила». Комментатор в тот вечер лишь улыбнулся и сделал пометку в блокноте.
В последний день Комментатор упаковал свой нехитрый багаж. «Вы научились слышать друг друга без меня, — сказал он на прощание. — Моя работа здесь завершена. Помните: тишина — это не всегда пустота. Иногда это просто пауза, чтобы найти нужные слова».
Дверь закрылась. В квартире снова стало тихо, но это была уже другая тишина — не враждебная и гулкая, а живая, дышащая. Катя посмотрела на Ивана. «Чай?» — спросила она. «Давай, — кивнул он. — Только давай сегодня на балконе. Пока ещё не холодно». Они вынесли чашки. Разговор о ремонте балкона, наконец, начался не с упрёка, а с совместных планов. Месяц с Комментатором не стер прошлые обиды, но подарил им новый язык — язык, на котором ещё можно было договориться.
